.. Всеобщий бред... Все лезет вон из нормы!.. Пусть без меня придут: потоп и трус, Огонь, и глад, и прочие реформы!.. Итак, сановник, с жизнью ты простись! Итак, поэт, парить привыкший ввысь, Взлети туда навек; скорей, не мешкай!
Распахивает альмавиву и, бросив взор на свою орденскую звезду, ударяет себя в грудь рукою. В это время небо несколько прояснилось, и одна звезда освещает сверху всю фигуру поэта.
Как понимать?.. С участьем иль с насмешкой Свою сестру земную из-за туч Ты озарил, звезды небесной луч? Небо опять заволакивает тучами. Поэт кивает ему головою с выражением горького упрека.
ЯВЛЕНИЕ III
Поэт решительною походкою приближается к самому дубу. Он обходит вокруг его и вдруг останавливается в испуге перед дуплом
Поэт Кто ты?.. Ответь!.. Зачем следишь за мною Так пристально фосфорными глазами?..
Из дупла появляется сова и улетает бесшумно. Она садится на кочку в шагах пятидесяти и повертывает голову назад, по направлению к дубу и к поэту. Глаза ее светятся издали.
Поэт (махая на сову полами своей широкой альмавивы) Пш!.. Пш!.. (Сова остается неподвижною.) Прочь, прочь, непрошеный свидетель Того, что совершить я думал тайно!
Подымает ком земли и бросает им в сову.
Ком падает у самой кочки; но сова остается на своем месте неподвижно, подобно изваянию со светящимися глазами.
Коль уж сову согнать нельзя мне с места; Коль ей глаза нельзя мне погасить, Так пусть при ней порвется жизни нить; И пусть сей зоркий спутник черной ночи, Когда другим не видится ни зги, Мне выклюет померкнувшие очи И творчеству уж чуждые мозги!
ЯВЛЕНИЕ IV
Поэт вынимает из-под альмавивы веревку и пытается закинуть конец ее за одну из ветвей дуба, с северной стороны; но веревка, далеко не хватая ни до одной ветви, падает обратно на землю.
Поэт Великий ум, при росте тела малом, Послужит мне надежным пьедесталом...
Вынимает из-под мышки полное собрание своих творений; кладет их на землю, становится на эту объемистую книгу и вновь забрасывает веревку, которая на этот раз чуть-чуть не зацепилась за ближайшую ветвь.
ЯВЛЕНИЕ V
Тогда внезапно начинает дуть с необычайною силою северный аквилон.
Северный аквилон И благ и могуч я: Вверх вздерну все сучья!
Все ветви с северной стороны поднялись действительно очень высоко. Но при этом происходит не предвиденное северным аквилоном обстоятельство. Поэт сызнова закидывает веревку. Наперекор благим намерениям северного аквилона, но благодаря, однако, его же содействию, длинная веревка взвивается также очень высоко и.
..... "Я, говорит, тут сторона, а вы как поживаете?" Русскому человеку больно от него досталось — и русский человек его любит, потому что и Даль любит русского человека, любит дворника с его съедомым утиральником и с грязной щеткой, на которую он в раздумье опирает свою бороду. Слог у Даля чисто русский, немножко мешковатый, немножко небрежный (и нам крайне нравится эта мешковатость и небрежность), но меткий, живой и ладный. Казак Луганский (недаром казак!) не поднимается на ходули, не говорит нам: "Я, господа, вам расскажу то и то; я презлой, преумный и пренасмешливый человек..." Куда! Послушать его — он ниже травы, тише воды. Но в его рассказах то и дело попадаются вещицы, от которых так и хочется подпрыгнуть, между тем как в произведениях тех ученых и красноречивых господ всё есть, кроме непредвиденного... А нас, грешных людей, буквоедов, только непредвиденное и радует. Даже иногда обидно становится читателю: за что ж русский человек отдан весь во владение этому казаку? А делать нечего!.. Иногда, правда, казак балагурит немного, щеголяет "словечками"... но за кем греха не водится! Надобно также признаться, что г. Далю не всегда удаются его большие повести; связать и распутать узел, представить игру страстей, развить последовательно целый характер — не его дело, по крайней мере тут он не из первых мастеров; но где рассказ не переходит за черту "физиологии", где автор пишет с натуры, ставит перед вами или брюхача-купца, ила русского мужичка на завалинке, дворника, денщика, помещика-угостителя, чиновника средней руки — вы не можете не прийти в упоение... Произведения г. Даля, переведенные, едва ли могли бы понравиться иностранцам: в них уже чересчур пахнет русским духом, они слишком исключительно народны; но мы любуемся ими, не потому только, что вот, мол, как верно списано это лицо,— а потому, что русскому всё русское любо, как бы оно ни было подчас смешно. Мы, грешные люди, сознаёмся, находим особенную прелесть в том, что мужики на святой не вспахали-таки земли, несмотря на свои разумные речи,— в том, что денщик делит весь мир на две половины, на своих и на несвоих, и так уж и поступает с ними...
