Мы имеем в виду забастовку докеров Сантоса – их отказ грузить гитлеровский пароход, на котором бразильское правительство посылает в дар кровавому палачу испанского народа Франко большую партию кофе...
Из всего сказанного выше следует, что дарование замечать смешные стороны предметов, соединенное с искусством изображать их разительно для других, есть дарование гениев редких...
жего цвета с бледно-голубыми полосками,красная подушка, голубая подушка, соломенная корзина для мусора, двестеклянные вазы под цветы, штопоры, открывалки, две тарелки, десять ча..
Скажи-ка: за что ты злобно так смеешься? Скажи: чего давно так ждешь ты от меня? Не льстивых ли похвал?! Нет, их ты не дождешься! Призванью своему по гроб не изменя, Но с правдой на устах, улыбкою дрожащих, С змеею желчною в изношенной груди, Тебя я наведу в стихах, огнем палящих, На путь с неправого пути!
47. ЭПИГРАММА N III
Пия душистый сок цветочка, Пчела дает нам мед взамен; Хотя твой лоб - пустая бочка, Но все же ты не Диоген,
48. ПЯТКИ НЕКСТАТИ
Басня
У кого болит затылок, Тот уж пяток не чеши! Мой сосед был слишком пылок, Жил в деревне он, в глуши. Раз случись ему, гуляя, Головой задеть сучок; Он, недолго размышляя, Осердяся на толчок, Хвать рукой за обе пятки - И затем в грязь носом хвать!..
* * *
Многие привычки гадки, Но скверней не отыскать Пятки попусту хватать!
49. К ДРУЗЬЯМ ПОСЛЕ ЖЕНИТЬБЫ
Я женился, небо вняло Нашим пламенным мольбам; Сердце сердцу весть подало, Страсть ввела, нас в светлый храм. О друзья! ваш страх напрасен; У меня ль не твердый нрав? В гневе я суров, ужасен, Страж лихой супружних прав. Есть для мести черным ковам У женатого певца Над кроватью, под альковом, Нож, ружье и фунт свинца! Нож вострей швейцарской бритвы; Пули меткие в мешке; А ружье на поле битвы Я нашел в сыром песке... Тем ружьем в былое время По дрохвам певец стрелял И, клянусь, всегда им в темя Всем зарядом попадал!
50. ОТ КОЗЬМЫ ПРУТКОВА К ЧИТАТЕЛЮ В МИНУТУ ОТКРОВЕННОСТИ И РАСКАЯНИЯ
С улыбкой тупого сомненья, профан, ты Взираешь на лик мой и гордый мой взор; Тебе интересней столичные франты, Их пошлые толки, пустой разговор. Во взгляде твоем я, как в книге, читаю, Что суетной жизни ты верный клеврет, Что нас ты считаешь за дерзкую стаю, Не любишь; но слушай, что значит поэт. Кто с детства, владея стихом по указке, Набил себе руку и с детских же лет Личиной страдальца, для вящей огласки, Решился прикрыться, - тот истый поэт! Кто, всех презирая, весь мир проклинает, В ком нет состраданья и жалости нет, Кто с смехом на слезы несчастных взирает, - Тот мощный, великий и сильный поэт! Кто любит сердечно былую Элладу, Тунику, Афины, Ахарны, Милет, Зевеса, Венеру, Юнону, Палладу, - Тот чудный, изящный, пластичный поэт! Чей стих благозвучен, гремуч, хоть без мысли, Исполнен огня, водометов, ракет, Без толку, но верно по пальцам расчислен, - Тот также, поверь мне, великий поэт!.
... То была жизнь, а не безукоризненный порядок, раз навсегда заведенный безукоризненно одетым и безукоризненно вежливым хозяином, вселявшим в нее ужас; за его вежливостью чувствовалось презрение, презрение, выпадавшее на долю всех тех, с кем он имел дело. Впрочем, с кем, кроме нее, он имел дело? На ее памяти он не говорил ни с одним человеком, не считая отца, сына и дочери. Матери его она никогда не видела: госпожа Фемель находилась в клинике для душевнобольных, а этот господин Шрелла, чье имя тоже значилось на красной карточке, ни разу не вызывал его. У Фемеля не было приемных часов, и, когда клиенты звонили по телефону, она предлагала им обратиться к хозяину письменно. Поймав ее на какой-нибудь ошибке, он ограничивался пренебрежительным жестом и словами: - Хорошо, тогда переделайте это, пожалуйста. Но такие случаи бывали редко, она сама находила те немногочисленные ошибки, которые допускала. И, уж конечно, Фемель никогда не забывал сказать "пожалуйста". Стоило ей попросить, и он отпускал ее на несколько часов, а то и на несколько дней; когда умерла ее мать, он сказал: - Значит, закроем контору дня на четыре... или на неделю. Но ей не нужна была неделя, четырех дней и то было много, ей хватило бы и трех, даже три дня в опустевшей квартире показались ей чересчур долгим сроком. На заупокойную мессу и на похороны он явился, разумеется, во всем черном. Пришли его отец, сын и дочь, все с огромными венками, которые они собственноручно возложили на могилу; Фемели прослушали литургию, и старик отец, самый из них симпатичный, прошептал ей: - Семья Фемель знакома со смертью, мы с ней накоротке, дитя мое.
Он беспрекословно исполнял ее просьбы и давал ей всякие поблажки, так что ей становилось все труднее обращаться к нему за каким-нибудь одолжением; ее рабочий день все больше сокращался, и если в первый год она еще отсиживала с восьми до четырех, то вот уже два года, как работа настолько упорядочилась, что ее с успехом можно было выполнить с восьми до часу, да еще оставалось время поскучать и повозиться полчаса с дверной дощечкой...
