Разорваки Господа! я предлагаю, пока старушка еще не пришла, сочинить ей приятный комплимент в форме красивого куплета и спеть, как обыкновенно в водевиле каком-нибудь поют на сцене актеры и актрисы.
Все Пожалуй... пожалуй... сочиним! сочиним!
Разорваки Для этого сядем по местам. Садитесь все по местам!
Разорваки садится на скамейку; Беспардонный - на другую; князь Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский - на траву; Миловидов уходит в беседку; Либенталь вынимает из кармана бумажник и карандаш и взлезает на дерево.
Разорваки Я лучше вас всех понимаю поэзию: я человек южный, из Нежина.
Кн. Батог-Батыев Я из Казани.
Разорваки Не перебивать!.. Слушайте: "Вот куплеты - Мы, поэты, - В вашу честь, - Написали вместе"...
Миловидов "Написали вместе - В этом лесе".
Разорваки Это не рифма!
Кутило-Завалдайский Это сад.
Миловидов Ну - "В этом саде!".
Разорваки Не перебивать!.. - "Написали вместе, - На своем всяк месте, - Нас здесь шесть". - Вот это так!.. Далее: "Мы вас знаем"... Ах! идет!.. Аграфена Панкратьевна идет!.. Ну, нечего делать!.. Так как есть, каждый на своем месте, давайте петь. Я начинаю!
ЯВЛЕНИЕ II
Те же и Чупурлина с Лизаветой. Чупурлина с Лизаветой сходят с крыльца в сад. Чупурлина ведет на ленточке моську. Женихи сидят на местах и поют на голос "Frere Jacques", Разорваки начинает
Все (поют) Вот куплеты, Мы, поэты, В вашу честь (bis) Написали вместе, - На своем всяк месте. Здесь нас шесть! Нас здесь шесть!
Аграфена Панкратьевна и Лизавета Платоновна смотрят с удивлением во все стороны.
Разорваки Господа, второй куплет экспромтом; каждый давай свою рифму. Я начинаю! Поют, каждый отдельно, по одному стиху, в следующем порядке:
... Участвовав в италианской войне, он имел при себе, в качестве наставника и руководителя, бесстрашного и благородного генерала Дерфельдена, высоко уважаемого самим Суворовым. Будучи однажды недовольным распоряжением цесаревича, Суворов отдал в своих заметках следующее: "Зелено, молодо, и не в свое дело прошу не вмешиваться"; встречаясь с ним, Суворов говаривал ему обыкновенно: "Кланяюсь сыну великого моего государя". В течение этой войны цесаревич, оценив блестящие достоинства князя Багратиона, не переставал питать к нему чувство самой искренней приязни.
Заведуя в начале царствования императора Александра Днестровскою инспекцией, он квартировал в Дубно, куда еще съезжались со всех сторон на время контрактов множество помещиков и торговцев; он здесь сблизился с генералом Бауэром, высылавшим целые эскадроны гусар для конвоирования контрабандистов, уделявших ему за то значительную долю из своих барышей. Предаваясь пьянству с Бауэром и Пассеком (отравившим себя после события 14 декабря 1825 года), цесаревич нередко позволял себе с ними весьма неприличные выходки. Так, например, они, будучи одеты в мундирах, катались по городу без нижнего платья. Но зато на службе, во время похода или дороги, цесаревич, не дозволявший себе ради удобства ни малейшего отступления от формы, был поистине мучеником безумно понимаемого им долга.
Хотя он никогда не обнаруживал отваги на поле брани, но на военном совете, в 1812 году, в Смоленске, он предложил наступательное против неприятеля движение. Впоследствии Барклай, недовольный тем, что окружающие цесаревича дозволяли себе публично порицать его действия, и стесняясь присутствием его в армии, решился выслать его под благовидным предлогом в Петербург; ему было поручено лично передать государю письмо важного содержания. Он был заблаговременно извещен об этом намерении главнокомандующего начальником штаба Ермоловым и правителем канцелярии Барклая Закревским.
По установлении русского владычества в Варшаве цесаревич, сначала довольно милостивый к полякам, дал вскоре полную волю своему дикому, необузданному нраву. Посещая полки во время ученьев, он нередко в припадках бешеного гнева, врезываясь в самые ряды войск, осыпал всех самыми неприличными бранными словами...
